Вы, наверное, знаете, как сложно быть в чём-то уверенным. Сегодня ты беззаботен, и знаешь, что будет завтра. А завтра, наступившее так нежданно, заставит задуматься: А знали ли мы наше вчера? Единственное, что нам оставляет такая непростая данность – выживать. Выживать и надеяться, что «завтра» окажется таким же радикальным и неожиданным изменением, каким стало наше сегодня. Только изменением к лучшему.
…Я вышел из ворот завода «Коммунар» летом 1975 года. Так как у нас в стране отношения с хозяевами выстраиваются не по любви, а по принципам, мне непонятным, меня, как мусульманскую невесту отправили в комиссионку одного КБ. И ждать бы мне, как и собратьям по конвейеру, лет пять, пока до владельца потенциального очередь дойдёт, да повезло. «Мой» был инженером, работал несколько лет за границей и накопив там неких чеков «Берёзка», приобрёл меня по возвращению. Без очереди. Был безгранично рад, ведь становился в очередь за моим предком по прозвищу «Горбатый», а получил меня. И всё они – «Берёзки» чудодейственные! Если учесть, что его зарплата – 200 рублей, а меня оценили в 3500, можно зазнаваться. Глядя на своего предшественника, понимаю, что я – почти взрослый автомобиль. С современным, «негорбатым» телом и обилием хрома, я врядли стану объектом насмешек. Так я думал. Особенно мне нравились воздухозаборные карманы – это не какие-то там жабры! Почти как на истребителе! Вообще, когда я уже умел ходить, но за ворота полигона меня ещё не выгуливали, я выглядел иначе. Говорят, что сейчас лучше. Я не помню себя в детстве, так что остаётся поверить.
Юность
Но это предыстория. Пора уже представиться, наверное. Я ЗАЗ – 968А «Запорожец». Прошу любить и жаловать! Теоретически, я мал и скромен: самый маленький из своих сограждан – Москвича, Волги… Мне говорили, что ещё и «Чайка» какая-то есть, очень большая! С сердцем в пять раз больше моего. Но я не верю, что такое бывает. Так вот, я потенциальный скромняга, пусть и не лишённый максимализма. А как тут не зазнаться! Меня одобрили на самом сильном сборище – ВДНХ называется. На одном из нас во дворе главного Гаража катался самый важный водитель! У него ещё брови густые были, и сигаретами пахло сильно. Жизнь удалась, если вкратце. Инженер мой очень гордился вышеописанными фактами. По первому времени мы встречались редко. Хозяин мой не водил автомобиль с армейских времён. Пока не привык, лишний раз за руль не садился. Так было до следующего лета. Отпуск. И мой, с женой своей и полным багажником клади, со сложенной палаткой на макушке моей, отправился на море. Там я впервые понял, что значит слабое сердце. Не смотря на все усилия вентилятора и «карманов», мы дважды останавливались – дух я переводил. Позже Сергей Донатович (так дорогушу моего звали) доработал «дыхалище» моё, поколдовав с воздухозаборниками. Теперь мне тепловой удар не грозит! А особо злыми зимами спасал войлок, которым закрывали «карманы».
Чем взрослее я становился, тем отчётливее понимал жестокость мира. Должного уважения ко мне не проявляли. Всякие «Жигули» постоянно подтрунивали надо мной, то и дело, сгоняя фарами в правый ряд. Карманы прозвали «ушами» (А вы размеры их видели? То-то и оно…Обидно!), а меня, стало быть, «ушастым». Уж лучше бы горбатым! Так нет же – элегантный я! Соседи по кооперативу, видя мой открытый капот, спрашивали «кто мотор украл?» или ещё хуже: «а педали где спрятаны?». Слышал, как Донатовичу (Так моего звали) коллега хвастался своей «копейкой». И салон у него, видите ли, просторный, и воду на зиму не сливает, и тормоза – как на самолёте – дисковые. А я ему между ног заглянул – мост! Зависимая подвеска! Ха! А у меня все независимы. Ну и что главнее? Салон или подвеска? Только мой об этом – ни слова. Вот же тряпка! Ещё и потакает ему… «Двигатель слабоват. Да что с него взять – воздушник!..» Ну, смотри у меня!
Сел – ключ крутит. А, вот, дудки тебе! Моё сердце хоть и воздушное, зато любящее. Дурак!.. Ой, да ладно! Не смущай… Лапочкой зовёт… Руль гладит.… И говорит. Сейчас от стыда сгорю! Эй, ты! Глазастый…Итальянец! Тебе такое говорят? Уехал уже? Ну, ладно. И мы поедем! Секунду, Донатыч. Во-во…Педалькой давай – зима на дворе! Ещё…Подсос.…Поехали, дорогой, отдыхать.
Под ровное тарахтение четырёх горшков, раскачиваясь на волнах зимней наледи, я приходил к приятному осознанию: Донатыч меня любит! Не смотря на капризы моего слабого сердца. За то, что по дороге на дачу я не беспокою его преодолением колеи. За то, что даже такой профан как он, ремонтировал меня сам – без помощи. С книжечкой в руках. И, конечно же, за моё обаяние, за невинно округлённые глаза, и такие милые уши. Казалось, так будет вечно. Пока не выработает моторесурс моё V-образное сердце.
…Но никак не его! Судьба жестока в своей нежданности. Снова окрасившаяся яркими красками жизнь ударила поддых. Не может быть, что бы мой несовершенный воздушник бился тогда, когда мотор Донатовича уже выработал свой ресурс! Кто погладит меня по рулю? Кто «лапочкой» назовёт? Кого я к морю теперь повезу?
Сына у него не было, а жена всегда меня стеснялась и недолюбливала, считая, что Сергей Донатович много со мной возится. Неделю я простоял на стоянке у больницы, в которую он зашёл с жалобами на мотор. Одно колесо спустило, а на заснеженном стекле кто-то написал обидное слово. Но мне уже всё равно. Жизнь закончена. Теперь – хоть под пресс.
Кто это? Так, не до шуток мне! Капот закрой! Странно… Сел. А ну? Вроде, брат жены Донатовича. Эй, дядя! Под пресс едем? Только после отпевания и мойки! Не знаю почему, но я повеселел. А он молчит, дурак. Мой бы ответил уже. Знакомая дорога. Знакомый кооператив. Знакомые ворота. Ой! Осторожней можно? Ямы же объезжать надо. Тебя где водить учили? Наверное, на «буханке» какой-то ездить учился? Ну вот. Ссадина! Даже не извинился. А Донатыч бы…
Луч света всё тоньше. Вот…это уже полоска в сантиметр. Не томи! Правильно. Ногой её! Там воротина осела.… Всё. Ворота закрыты. Жизнь бесславно завершена. Я буду помнить тебя, Сергей Донатович! И каждый островок ржавчины на своих грязных крыльях я посвящаю тебе.
Зрелость
Скрип ворот режет уши сильнее, чем розовое свечение заходящего солнца бьёт по фарам. Смотрю одним глазом, другой закрыт мешками лука, наваленными справа. Сверху давят доски, сложенные на крыше. Открученный багажник стоит в дальнем углу… Спущенные покрышки потрескались. Сколько я простоял? Стойки затекли аж! Жена Донатыча, с изрядно побелевшим верхом, равнодушно слушала незнакомца, что пришёл с ней. Тот ей рассказывал о каких то соседях-рекетирах, тётях-челноках, и прочих, мне не известных. А жена, придерживая на груди нисходящий с плеч платок, равнодушно слушала. Не смотря на то, что помнил я её Мегерой, зовущей Донатыча обедать, когда у меня детали от разобранного сердца по всему гаражу лежат, сейчас эта женщина без водителя вызывала лишь жалость. Это уже не та гордая жена профессора – это одинокая, бездетная вдова. Прицокивая языком, незнакомец заглядывал то в меня, то под меня. Стоя над мотором, рассказал бывшей жене профессора анекдот про меня, спортсменов и какого-то «мерина». Жена натянуто улыбнулась, я же ничего не понял. Наконец, он произнёс то, чего я услышать не ожидал:
-Забираю ушастого! Инструмент возить – в самый раз. Деньги вы уже получили, а картошку я на нём завтра и привезу. Ему шины подкачать, аккумулятор новый поставить – я с собой взял – домой доехать хватит. Теперь совсем по рукам, Алла Дмитриевна?» Значит, бывшая Мегера, и голубушка Донатыча – Алла Дмитриевна. И она меня продала. С одной стороны – я рад, ведь я не помню, когда последний раз выгуливал свой табун в тридцать запорожских пони. А с другой: Кто мой он новый хозяин? Грубый какой-то, и смеётся постоянно. И дверью хлопает… Не Донатыч. Совсем не Донатыч. Как бы ни странно звучало, но жизнь продолжается. Помня о вчера, мы едем в завтра – неизвестное, но новое.
С первых безуспешных поворотов ключа зажигания, я начал понимать нрав своего нынешнего владельца. «Б-а-а-лин» - протянул он, ударив кулаком по рулю. «Чи-и-и-чи-чи-чичи-чичи…» - ответил я стартером. Я удивлялся упорству своего нового. Он пытался завести машину, которая 10 лет простояла без движения. Ну и глупец же! Ещё один «чик-чик» - и на авторынок за стартером пойдешь! Пешком. Хотя ладно. Посмотрим, ещё. Вот тебе искра! Да что же это?! Опять по рулю! У него что, один жест на все эмоции? Смотрим на брошенные в бардачок документы. Права, ПТС, доверенность, датированная… 94 годом! И впрямь – десять лет стоял. То-то думаю, кузов ломит! Но это не главное – время залечит раны. Главное, что я снова в движении! Осталось акклиматизироваться.
Куда-то, наконец, приехали. Оставив меня у подъезда, новый мой скрылся за дверью. Вышел. Забил багажник гремящими ящиками, а на крышу закинул несколько труб. Метра по три. Скрип перегруженных торсионов ознаменовал новый, нелёгкий этап моей жизни. Отныне я, как вы поняли, повозка персонажа нового времени – шабашника. Вроде, так он себя называет. Но я не жалуюсь. Из этого периода я вынес урок. Жить, даже тяжело жить лучше, чем пылится во мраке гаража под старым хламом. Хотя бывали моменты, когда я снова хотел в свой родной гараж, под своё вечное одеяло из лыж, санок и мешков с луком. Например, когда мой, которого коллеги звали Лёликом, подвал строил. Моя, отныне гнутая, крыша напоминает мне об этих жутких рельсах.… Но ненависти и презрения к Лёлику я не питал. Я видел, что страна изменилась, и каждый приспосабливался к новым дорогам как получалось, а не как хотел или мог. Одна встреча убедила меня в том, что даже профессору Сергею Донатовичу не нашлось бы места в Новом мире. В один из серых дней мы с Лёлей поехали на рынок, купить материала для новой «шабашки». И кого вы думаете, я встретил на стоянке? Нашего итальяшку! Некогда, мечту каждого советского автомобилиста. Обрусевший Фиат 124, которым так кичился приятель Донатыча! Только куда делась его спесь? Слезла с хромом. Грустные, помутневшие глаза, опустившаяся корма. И зависимая подвеска! Мечта выглядела более чем жалко. Хотя, я на тот момент выглядел не лучше. Когда к машине подошёл хозяин – я почти удивился. Новое время преподносило сюрпризы с завидной регулярностью, удивляя лишь масштабом превращений. В товарище с оттопыренными коленями треников и в растянувшемся свитере с трудом угадывался, некогда, старший научный сотрудник – тот самый приятель Сергея Донатовича. Видать, теперь он не старший. А может – и не научный даже. Он заполнил салон и обвисший багажник забавными клетчатыми сумками. М-да… практика оказалась значимее теоретической науки. Донатыч, если ты меня слышишь, я даже рад за тебя – ведь ты умер Профессором! А я остался возить трубы… К моменту рождения описываемых мыслей, меня потревожили ящиками, как всегда бесцеремонно, брошенными на пол багажника. «Ну что, лупатый, поехали?» Лёлик, к сожалению, умеет разговаривать. Даже ко мне, видите ли, обращается. Так начинался каждый день последующих десяти лет. И я даже смирился с ролью, пусть не бесцельно, а всё же ржавеющего металла. Но на моём пути снова стал странный инспектор по имени «судьба».
Дела у, так и не ставшего мною любимым Лёлика, пошли в гору. Он скопил на новую машину. Меня же он предпочел оставить во дворе у дома. Под открытым небом! Никогда не забуду, как он на какой-то, мне не известной машине (похожей на зубило), подъехал к дому. Из чрева уродца вылез со своей мегерой. Как сейчас помню её брезгливое «Вот это – твоя первая машина?» И его смущённое «было дело…» Хоть бы уже мышь провода замкнула, да сгорел я поскорее. Хоть бы дождь кислотный сгноил меня дотла! Лишь бы не ржаветь у всех на виду. С плохим словом на крыле. Грязным и брошенным. Ещё и соль эта… Кто придумал её на дороги сыпать? Пузо же чешется! Интересно, как там Алла Дмитриевна?
Впервые за несколько лет, хоть какие-то мои мечты сбылись. Не знаю, отчего потолстевший Лёлик решил за меня взяться? Скорее всего, из жадности. Чего добру, мол, пропадать? Поэтому, или чему-то другому, ранним утром, варварски привязав к старику ЗИЛу – 130, меня потянули туда, где я надеялся обрести вечный покой. Раздробив своё, некогда любящее сердце, на крышки, консервные банки и профнастил. Знал бы я, что уже тогда инспектор Фортунов посмеивался над моим смирением перед надуманной неизбежностью.
Моей усыпальницей стала металлоплощадка за городом. Я там был один в своём роде. Рядом стояла на кирпичах СМЗ, глядя на которую, я ловил себя на мысли, что у меня всё было не так плохо. Под ливнями, снегами и палящим солнцем, среди гула подъёмных кранов и шума сбрасываемого металла, я много думал. О Донатовиче, Алле Дмитриевне, о Лёлике, копейке и моих собратьях по конвейеру. Неужели, у кого-то из них жизнь сложилась иначе? Ведь горбатого могила исправит! Да и ушастого, получается, тоже. Неужели кто-то из «Запорожцев» ездит среди этих новомодных, странных машин? Неужели кто-то воспринимает его за автомобиль? Как-то я подслушал разговор двух пассажиров Лёлика. Таких же строителях, как и он. Те говорили о легендарных автомобилях. О «мини-куперах», «каферах» каких-то… О том, что их без модернизаций выпускали по полвека. Их любили, их почитали, их ценили спустя десятилетия ещё сильнее. Они стали автомобильными символами своих стран, своих эпох. А что не так у нас? Почему ЗАЗ, ни горбатый, ни ушастый – не стали легендами? Я видел фотографии «Кафера»: не велик, явно не быстр, и сердце воздушное. Сейчас он – культ, легенда. Почему мы с братьями не стали символами эпохи? Дело в нас? Ладно, 965 похож на итальяшку какого-то, а меня упрекают в сходстве с англичанином, но альтернативы же нет? Нет. Дело в водителях. Водителях этих угловатых «девяток», ещё вчера мечтавших обо мне, а сегодня подрезающие «неугодного» при первой возможности. Водителях, не умеющих с достоинством вести такой автомобиль, как ЗАЗ 965\968. Автомобиль, который не ординарен, уже не распространён. Которому, кстати, уже тридцать лет! Иностранцы уже считают такие автомобили раритетами. А мы ржавеем и возим трубы. Не в той я родился стране… не в той.
Чёрная полоса не показывала конца даже на эшафоте. В первый день, когда меня перетащили на территорию ЧП «Вторчермет», был юбилей у крановщика Егорыча. Работа, посредством топлива, явно авиационного толка, стала на всей площадке. А на следующий день, в ожидании какой-то ревизии, меня, в компании швеллеров, листов и бочек, «Кировцем» сдвинули в дальний угол площадки – под навес. К ветхому забору, за которым продолжалась жизнь. Проверка прошла, а обо мне забыли. Даже СМЗ порезали! А я стоял у забора – ржавея и видя жизнь через щель в заборе. Шли месяцы, а обо мне помнил лишь сторож, ночами обдирающий с меня всё алюминиевое. Хуже уже быть не могло. Неужели, если «Запорожец» - то и умереть спокойно нельзя? Ближе к крану почти ежедневно привозили старые «Москвичи», «Волги». Была парочка «Побед». Они износились, и стали ненужными. Не знаю, что это за свойство у наших водителей? Никакой хозяйственности! Ведь мы можем ещё послужить! Странные водители… Былые победы не используют, а режут. Не уважают у нас стариков! Забывая о том, что они имеют опыт. Что они прошли ступеньку, которую вам ещё предстоит пройти. Но нет! Мы не ценим старость, не уважаем опыт, и ходим по кругу – у первой ступени. Наши водители элементарно недальновидны. Почему они отдают нас на крышки за канистру бензина, когда через 10 лет они могут продать нас в любом состоянии за 100 канистр? При условии, что львиная доля аналогичных владельцев старичков даст своим коням сгнить. Замкнутый круг. Я иногда слышу радио сторожа, и знаю, что где-то и наши водители научились ценить старину, гоняются за ней по глухим деревням. Когда мы тут за 1000 рублей ржавеем… Странная страна. А может, я просто наивен и стар?
Я рыжею здесь вот уже год. И жизнь моя, словно в насмешку, нашла смысл. Оторванная сторожем дверь сделала из меня неплохое укрытие для местных сторожевых дворняг. Хоть какое-то разнообразие! Так как стоял я под навесом, дожди и снега почти не сгноили меня. Вся резина окончательно рассохлась, смазки затвердели. Конденсат, собирающийся в лужах за стёклами глаз, был слезами моего глупейшего положения. Я был, но я не жил. Я лишь выполнял функцию, о которой напоминали свернувшиеся на полу собаки.
Почетная старость
Я не запоминал его, хоть он и примелькался. Ходил каждые выходные туда-сюда. И на меня всё поглядывал. «Вор» - думал я тогда. Что, впрочем, меня не беспокоило. После варвара-сторожа это не так страшно. Но как-то летом он подошёл к бригадиру грузчиков и, поговорив с ним, исчез на несколько дней. Работу искал? Тогда я не знал. Но с тех пор моя, медленно плесневеющая жизнь, снова обрела движение. «Вот оно! Спасибо тебе, Всевышний Автослесарь! Конец». Меня закрепили к крану. Подняли… И понесли по направлению, противоположному прессу! Мыслей на счёт далее происходящего не было. Будь что будет! Опустили у выхода. Окатили из шланга, прикрутили дверь, накачали чудом уцелевшие два колеса, и оставили, накрыв брезентом. Так я стоял целую неделю. Интересно, это церемониал такой перед прессом? Или ещё что?
Удивительный же он, этот инспектор Фортунов! Он ежесекундно меряет на прочность нашу веру, доводит до исступления, отчаяния. Вводит в сферы, где «хуже уже некуда». Дает крохи надежды, доказывая потом, что может быть и хуже. Взмахи его жезла непредсказуемы и не подвластны ни одной закономерности. Он капризен. Но не всегда его капризы бьют. Они могут и погладить.
- Это сохранился так, или реставрация?
- Реставрировали, инспектор. Вот, неделю, как закончили.
- А год какой?
- 75-ый. Один из первых. За стипендию на «вторчермете» купил.
- М-да…Не часто такое увидишь. А куда едешь?
- Парад же сегодня! С площади стартуем. Приходите, посмотрите.
- Что?
- Говорю, парад будет. ЗИМы, «Чайка» одна будет, полуторки…Зазик мой.
- Интересно…
- Так что я нарушил?
- Да ничего, студент. На легенду посмотреть захотелось. Была у меня такая…. Только состояние похуже. Счастливого пути!
«Счастливого пути» - взревел я отреставрированным мотором. Прощайте, инспектор Лёлик. Не удалось вам удержать лицом к себе Фортунова! Ну, ничего… приятно постоять. А мы поедем вызывать гордость, улыбки и ностальгическую слезу!